Клетка укротителя покинутых лоа со знаком орла

Джек Лондон. Собрание сочинений в 14 томах. Том 6 (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

Случайное зачарование. с меткой зверя (Шанс: %); со знаком орла (Шанс: 13%); с меткой старца (Шанс: %); с символом лихорадочного света. Выполз на покинутый причал, затылком в прорубь. Одному дарован тайный знак — три траурных пятнышка на лодыжке, ядерная пирамида. Орел вспыхивает на погонах, расправляет барабаны. . Liber lotus liber loa партизаны скрылись в колодце на южно-мичиганском проспекте Детки в клетке. Клетка укротителя покинутых лоа. Уровень предмета: Становится персональным при надевании. Голова, Ткань. Броня: 14 +26 к интеллекту.

Прихрамывая, вышел в приемный покой. Кому-то несли букет, кто-то хихикал на табачной лестнице, звякнули пинцеты на тележке. Закрасили рамы, не отодрать. Но помните о квадратах! Даже не шорох, а будто щелчок. Вот почему у таких, как ты, всегда мокрые ноги. Индеец, истощенный непонятной болезнью. От хвори размягчаются кости, странная тяжесть в затылке, письма приходят на третий день.

Джефф Страттон дома, в стакане ромашковый чай, на спинке стула влажное полотенце, капает жижа. Вечерняя газета, повесть о жабе и единороге.

Дежурство в субботу, пистолет томится в бархатном гробике, красная лампочка пришпилила телефон. Неужто им удалось достроить Храм? Если так, то почему нет перемен? Стражи безмолвствуют, никаких движений, рутина. Элементарный король тоже молчит.

Да, это обман, ХНД нельзя завершить, потеряно последнее звено, потеряно предпоследнее звено, потеряно предпредпоследнее звено. Голова Жана Донета, с которой они так носились, ни к черту не годится.

Они не знают, что было на последних страницах Серебряной книги, не знают, что делал Работник, ни хуя не знают. Озеро ромашкового чая, темное пятно растет на стене, словно кто-то плеснул овсянкой обычной шотландской овсянкой вроде той что мы ели на завтрак в болескине когда еще не было каналов только болота вульгарный застой они хотели поймать шпиона отловить как колумбийского тарантула отгрызающего пальцы но все карты смешала болезнь сначала на ступне потом серебряная корка закрывает световое тело глаз Гора и вахтенный говорит: Так произошло второе магическое кровотечение.

Они путешествуют по монастырскому пруду, а слева на дорожке — два господина. Это всего лишь простые исполнители, три поросенка. Если бы добраться до кого-нибудь из матросов. Воздушное преломление, да и мост поднят, вам ли не знать. В Вевельсберге считают, что эксперименты лучше передоверить профанам.

The slaves shall serve. Первый порыв ветра, платан изгибается ебливой периной. Это теперь модно… после выборов канцлера… в Берлине просто помешались на этом… Но мне кажется… Или вы что-то знаете? Я видел лес костей… Нет, не лес даже, лишь опушку. Но там… не знаю, как описать, Рудольф. Два шага до скамейки, рука на груди. И верно, что-то вспыхивает над далекой рощей, словно приземлился фотограф.

Леопольд Хильзнер… Но Прелати не слушает, в груди раскачивается невидимый скворечник, не дает вздохнуть. Мы на берегу Лох-Несса, не там, где кибла, а левее. Озеро сжалось, крошечное, как оперетта "летучая мышь". Я совсем пьян, ложусь спать прямо на щебень. Ночью просыпаюсь в крови. Рядом — труп старика, голова отрезана. Ничего эротического, просто удивление. Поодаль у маленького костра на корточках сидит Ирод. Нож в руке… Спрашиваю: Мы в порту, останавливаемся инкогнито на постоялом дворе.

В спальне — большой бассейн, зеленый мрамор. Я приглядываюсь, вижу, что в воде плавает тот самый обезглавленный старик. Но мяса почти нет, только скелет вертится в бурой жиже.

Потом мы гуляем в саду, навстречу — разодетые пары, но несколько и совершенно обнаженных людей, на которых будто бы никто не обращает внимания. Тут я замечаю, что на мне — окровавленная туника. Нет, не просто окровавленная, а пропитанная кровью, за мной тянется след, вижу пунцовые пятна на дорожке. А он смотрит на меня презрительно… смотрит презрительно… молчит… Вот так. Дождя так и. Так собеседники невзначай доходят до самых геркулесовых столпов.

Ты спрашиваешь меня о жизни в изгнании. Здесь уже цветут магнолии, а у вас? Ты можешь, впрочем, воспринять это как нехитрую метафору, но я имею в виду ровно то, о чем пишу.

Ты знаешь, как ненавистно мне все, связанное с отчизной, особенно ваша флора. Испарения, морошка, деревья-карлики — помнишь, какое отвращение вызывали у меня эти задворки бытия?

И теперь, когда я наконец могу дышать, не страшась ожога легких, прошлое представляется отрезом серого сукна — смешно, может быть, где-то еще кукует моя детская шинель. Ну, полно о грустном. Здесь множество красивых мальчишек, они вполне доступны, известных нам проблем не бывает, да и об оборотнях аборигены не слыхали. К счастью, они не сведущи в нашей грамоте, хотя несколько слов произнести способны. Местным чириканьем я уже овладел, так что светских обрывов не возникает.

Слыхал ли ты про наши перемены? Можешь поздравить меня с сегодняшним указом. Я всегда питал слабость к красивым титулам, ты ведь знаешь. Шучу, шучу, хотя, разумеется, плох тот солдат… К слову о солдатах, местная форма безукоризненно эротична. Они знают, что делают. Часто вспоминаю и это едва ли не единственное воспоминание из прошлой жизни, которое неизменно согревает душу наши щенячьи попытки помочь строительству Храма.

В каких потемках мы блуждали, да простит нас Azt! Вся эта деревянная ЭМ ЗР, квадратные клинья и овальные дыры! Видел бы ты, как поставлено дело здесь! Посылаю тебе выдержку из дневника одного бонзы, которую с намеком вручил мне брат Франсуа. Чудесный человек, доложу я. Я с ним не очень близок, но, думаю, Рудольф сведет нас как-нибудь. Уголовные дела следует передавать в Суды Четвертого квадрата.

Преступники и их наложницы будут депортированы в лагеря, и там их, надеюсь, прикончат на электрических стульях. О, если б наш ангел оставался в Боливии!

Глядишь, наследники и изведут сучье племя. Я бы предпочел видеть свою копию вместо этих выродков. Как говорил старик фон Лист, "а лучшие марципаны все равно в Любеке". Love is the Law. Должно быть, маленькая книжонка, наподобие брошюр, что тискают мюнхенские печатники Туле. Серебро, точно оплетка шоколадных конфет. Они отчего-то полагают, что это массивный том, но ведь ее, возможно, и вовсе можно свернуть в трубку, спрятать в тайный ящик бюро или в кресло с двойным дном.

К чему искать зверей опасных, ревущих из багровой мглы? Особенности деликатной буквы Т похожа на виселицу в пещере. Доктор чертит на грязном полу пентаграмму, заключает в три меловых круга. Здесь расположится Agb, здесь Pfm, а сюда доберется строптивый Xii. Кислый вкус крови во рту, шелк разгневанных голосов.

Ребенку вживили передатчик в мозг, крошечную стальную пластинку, еще в балтийском роддоме. Так, на всякий случай. Тревожная зима го, вдова отправила сыновей за хлебом. Шалуны и их скелеты. На безлюдном острове в алмазных дюнах растет Храм Невинных Душ.

Ваза, занесенная песком… Полистал, бросил на постель, где остывало любовное пятно. Забудьте о воске и иглах. Послания появляются на экранах, сменяют друг друга, но соглядатаи мертвы, скоро появятся уборщики в зеленых масках, сметут осколки костей, вытрут смрадные лужи. Одному дарован тайный знак — три траурных пятнышка на лодыжке, ядерная пирамида. Скверная досталась работа — вытягивать искры из серебряного наперстка.

Я чуть было не прыгнул на пистолет, когда осознал. Ты строишь кормушку для ангелов, перенацеливаешь лучи, и вот твое жилище в невидимой клетке; куда ни пойдешь, всюду ребра защиты.

Квадратный клин входит в круглую дырку! Ты можешь даже на несколько секунд оторваться от пола, взлететь над столом, посмотреть сверху на таблетки и карты, и, задыхаясь от восторга, рухнуть в кресло. Теперь я понимаю, что вскоре удастся размыть ребра защиты, отодвигая их с каждым днем все дальше и дальше, пока квадрат не дойдет до утеса в двухстах ярдах от моего дома, там еще растут два грушевых дерева — рабы посадили их в День Доктора.

И верю, вскоре я смогу подобраться к утесу и прыгнуть вниз". Серебряный наперсток надраен, у экрана прикорнул генеральский щуп. Команда покидает лабораторию, меченый уборщик уходит со всеми — никто не заметил, что он несколько секунд смотрел на экран.

Винты и шурупы, тайные пазы. Двадцать четыре года его тело готовилось к этой минуте. Он заходит в паб, три стакана залпом, странно пьянеет, снег и песок. Дома в темной прихожей из мехового айсберга выскальзывает мальчик: Темный потолок, темные стены, лампы вывернуты, будто в общежитии слепых. В эту секунду мы были близки так, словно нас сшили суровой ниткой.

Что ты вспомнишь, когда будешь подыхать, пробитый метастазами? Нежное прикосновение мокрой шерсти. Здесь ссадины, там синяк, тут неприглядные волоски. Бесправное тело, подточенное жучком-убийцей. И на это мы тратим наши сбережения! Звонок в дверь, принесли раненую волчицу.

Удачи, неудачи, их паутина. Телефон стриптизера, записанный на клочке из молитвенника. Хрустальный наперсток, вот он, милый. Подполз к экрану, вставил щуп. Да, мне оно тоже не по душе.

Я люблю слова, похожие на ремни. Бац — и на спине сизый рубец. Недавно я проходил курс гипнотерапии. Хуй встает даже на открытки с видами Луары, не говорю уже, что потом дня два всюду слышишь писк флейты. В сапогах — слизь, словно провалился в луизиану. В общем, побочные явления. Два месяца не могут внести мою исповедь в каталог, еще два абзаца, и закроется блядская почта. Я пишу медленно, часто облизываю карандаш. Даже на торжестве в Вевельсберге мне попеняли: Слышал на днях, что в Берлине гниют плавники.

Гриф, ловите ли вы меня? Сейчас Храм прочен, как. Прелати предлагает новые свидетельства. Главное теперь — заполнить ущелье. Не время унывать, не время погружаться в распри. Помните ли вы, что самоубийцам суждено превратиться в ядоносные шипы? Мы не достойны этой участи, парни". Ни малейшего желания шевелиться, нажимать кнопки, листать бюллетень.

Кровяные шарики, экзема, выбивающий сердце чай. Захочу — достану, захочу — спрячу. А могу и швырнуть в тигель. Не нужно ничего, ничего не. Мальчик сидел на тротуаре, могла сбить машина, мог растоптать бешеный жеребец. Вы же знаете, как это происходит. Вырвался из алхимических застенков, миракль. Такое случается раз в пятьсот лет. Кто-то распилил ее пополам. Пожалуй, и при китайском дворе не знали более бессмысленной, чем эта, церемонии!

Не нужно, однако, думать, что обычаи дикарей только и содержат, что подобные нелепые предписания; их главное значение совсем не в этом: Мы уже знаем, как, согласно вековым обычаям, дикари оказывают друг другу во всем подмогу и поддержку. Те же обычаи определяют точно, как разрешать всякие мирские дела, как разбирать возникающие споры и раздоры, как судить провинившегося. Все общественные дела -- будь то вопрос о договоре с соседями, о выступлении в поход или на охоту -- обсуждаются дикарями совместно на их общих собраниях.

На площади посреди поселка, обнесенной плетнем, или в специально предназначенном для того, с особым старанием отстроенном общественном доме, собираются все взрослые члены общины, за исключением женщин, которым под страхом жестокого наказания запрещается присутствовать на подобных совещаниях. И тогда начинаются бесконечные рассуждения о более или менее серьезных вопросах жизни. Но как бы жгучи ни были эти вопросы, порядок на собраниях никогда не нарушается, оратора никогда не прервут, и все внимательно слушают его, хотя речи длятся иной раз по нескольку часов подряд.

Собрание краснокожих Северной Америки. Посол с вампумом в руках излагает договор.

Капюшон изменника

Европейцам часто приходилось при этом удивляться ораторскому искусству дикарей, выразительности их языка, изящности и размеренности их жестов. Особенно много интересного представляли большие собрания краснокожих Северной Америки. Они открывались одним из присутствующих вождей именем "Великого Духа", к которому он воссылал молитву о даровании мудрости собравшимся. Потом выступали, соблюдая строгий порядок, отдельные ораторы, из которых каждому предоставлялось минут 5 для размышлении, для того, чтобы он собрался с мыслями и не упустил в своей речи ничего важного.

При сложных и запутанных делах главный оратор держал в руке связку различных палочек и, обсудив какую-нибудь сторону дела, передавал одну палочку близ сидевшему вождю, как бы закрепляя сказанное. Криками одобрения собрание принимало то или другое предложение выступающих ораторов, подобно тому, как это делалось некогда на народных вечах в вольном Новгороде. Произнося свою речь, они одновременно старались обратить внимание слушателей на отдельные части вампума, так что содержание речи и сочетания раковин связывались в одно целое в их представлении.

При той поразительной памяти, которою отличаются дикари [Один австралиец, например, мельком видавший белого, узнал его сейчас же когда они опять встретились через 14 лет], неудивительно, что, глядя потом на вампум, индейцы могли слово за словом восстановить всю произнесенную при его передаче речь.

И потому-то индеец ссылался для доказательства своей правоты с такой же уверенностью на отдельные места вампума, с какой мы ссылаемся на письменные документы [О подобных и других способах закрепления слова и мысли у дикарей будет подробнее рассказано ниже в очерке "Класс приготовительный"]. Повсюду на эту должность судей назначаются старые, но еще не потерявшие своей силы, члены племени. Кому как не им знать древние обычаи страны? Кому как не им владеть житейской мудростью в странах, где нет ни школ, ни книг, и разрешать правильно спорные вопросы?

Слова этих старых людей-- закон для молодых; к их голосу обязаны прислушиваться даже властные вожди там, где они. И вот эти люди собираются, чтобы общим советом разобрать жалобы и постановить приговоры. Кто совершил проступок, тот несет, по определению этого совета, действующего в строгом согласии с древними обычаями, соответствующие наказания: Эта последняя кара постигает убившего соплеменника или нарушившего священные обычаи страны.

К приговорам своего суда дикари питают необычайное уважение и безропотно подчиняются. Если обвинение было доказано, его присуждали к казни, которую он должен был совершить над собой по истечении пяти дней. Господин самому себе, он возвращался домой, чтобы провести последние дни в среде своих близких, и, когда наступал роковой день, он приходил и занимал свое место у столба смерти".

Так высоко чтит дикарь обычаи родного племени. Следующий случай может послужить этому красноречивым доказательством. Однажды индеец был приговорен своим племенем к смерти за убийство. Белый колонист дал ему лошадь, чтоб он спасся бегством от грозившей ему участи. Но, скрывшись темною ночью, индеец вернулся уже к утру обратно, чтобы занять свое место у "столба смерти". У него "не хватило духу", как он говорил, уйти от того наказания, к которому он был приговорен по обычаям отцов Разве этот дикарь не напоминает великого Сократа, когда тот, приговоренный своими согражданами к смерти, из уважения к законам родного города отказался от возможного побега из темницы?.

У дикарей существует своеобразный способ разрешения различных тяжб, который был когда-то в почете и среди европейских народов и назывался у них "ордалиями", или "божьим судом". Чтобы узнать, кто из тяжущихся прав, их подвергают испытанием водой или огнем.

Обвиняемого бросают, например, связанным в воду, в ожидании, что он не утонет, если не отягощен виной; или заставляют пробежать по раскаленным угольям, лизать раскаленное железо или опускать руку в расплавленный свинец, при чем думают, что невиновный может проделать все это безнаказанно.

Сцена подобного суда, распространенного среди многих негрских племен, представлена на нашем рисунке. Если обвиняемого вырвет каске, он торжественно объявляется невиновным, и его обвинитель должен заплатить крупный штраф.

В противном случае вина судимого считается доказанной, и он присуждается к смертной казни. Рассказывают, что каске вызывает рвоту, если перед ее приемом выпить немного масла. А так как всей судебной процедурой заведует колдун [О диких колдунах рассказано ниже в очерке "Сказочные люди"], то он умеет, если он задобрен подарком, сделать и заведомо виновного человека-- невиновным.

Совсем особенное, невиданное нигде больше, правосудие существует у эскимосов. Вот что рассказывает о нем известный исследователь полярных стран -- Нансен, проведший среди эскимосов долгую зиму: Вокруг спорящих собирается многочисленная толпа, среди которой находятся также женщины и дети.

Ударяя в тамбурин или большой барабан, вышедшие на поединок поют песни, в которых высмеивают друг друга. В песнях рассказываются все обиды и несправедливости, которые один потерпел от другого. Тот, чья песня имела больший успех и вызывала смех у публики, оставался победителем. Таким образом обсуждались даже самые тяжелые преступления. Для нас такой суд показался бы, пожалуй, легкомысленным, но для впечатлительных и честных эскимосов и этого осуждения достаточно.

Самое ужасное для эскимоса -- показаться смешными презренным в глазах соотечественников. Случалось, что посрамленный на таком поединке человек бежал из родных мест".

Когда читаешь это описание, становится понятным, почему другой исследователь полярных стран сказал про эскимосов: Вожди и начальники Жезл из перьев с Гавайских островов. Когда у нага спросили однажды, кто властвует в их племени, живущем в восточной Индии, он гордо воткнул свое копье в землю и опираясь на него сказал: И он стал насмехаться над предположением, что один может властвовать над многими.

Действительно, многие дикари не признают над собой никаких начальников: Человек, не знающий начальства. Временами, однако, и эти дикари подчиняются воле одного из своей среды.

Здесь необходим руководитель, которые храбрее, решительнее и опытнее всех других и сумеет повести, куда и как нужно, остальных. Потому-то дикари в таких случаях подчиняются воле одного, поставленного ими над собой, вождя. Краснокожие охотники Америки собираются все вместе вечером накануне выступления на охоту и общим советом выбирают над собой самого достойного в вождя. Этот вождь должен хорошо знать места и приемы охоты и пользоваться славой храброго воина и ловкого охотника.

На следующий день он держит речь, в которой упоминает о всех правилах охоты и грозит нарушителям этих правил отнятием оружия и уничтожением их луков и стрел, хижин и всего, что в них будет найдено. Эти строгости установлены потому, что неосторожность, нерадивость одного охотника может повести к тому, что вся собравшаяся дичь ускользнет, и охотничий стан будет обречен на голод и нужду.

Вождь подразделяет затем всех охотников на отряды для открытия и загона дичи, назначает каждому его место и следит за тем, чтобы все действовали согласно. Когда охота кончена, он производит раздел добычи между всеми семьями, соблюдая равенство и справедливость. Такие вожди -- только "первые среди равных". Они не властвуют над другими членами племени, а лишь временно руководят ими и когда охота кончается занимают свое прежнее положение простых членов племени.

И дорого платится подчас тот из дикарей, кто, нарушая древние обычаи, хочет стать господином над жизнью и имуществом всех прочих членов своего племени. Легенды эскимосов рассказывают о жестокой участи, постигавшей всякий раз таких посягателей на право других: Однако у тех дикарей, что ведут постоянные войны, по необходимости укрепляется власть одного над многими.

И потому дикие воины ставят над собой начальника и слепо подчиняются ему во время похода, отдавая ему право над своей жизнью и смертью. Один путешественник рассказывает, как он в своих странствованиях по девственным лесам Бразилии однажды наткнулся на скелет, привязанный лианами к дереву.

Оказалось, что это был воин, которого вождь велел расстрелять стрелами за ослушание его приказания Прежде чем занять среди своих высокое положение военачальника, дикарь должен выдержат своего рода экзамен на звание самого храброго, сильного и ловкого воина.

В Австралии это звание дается тому, кто меткой и сильной рукой метает копья и с особенной ловкостью умеет, не двигаясь с места, одним поворотом тела уклоняться от удара пущенных в него одно за другим копий. У индейцев-команчей честь главенства достается тому, кто отличился в приобретении большого количества скальпов, снятых у сраженных врагов.

У чилийских индейцев избирается в вожди тот, кто может снести на плечах самое длинное бревно, а у даяков-- тот, кто докажет свою ловкость при взлезании на высокий, тщательно натертый жиром столб.

Но едва ли не самый строгий искус должен пройти главный начальник буйных караибов. Он должен отличиться в нескольких походах, бегать, плавать и нырять лучше остальных, носить такую тяжесть, которую другие лишь с трудом могли поднять. Но всего этого было им недостаточно. Военный вождь негров, идущий на бой. Для испытания выносливости его зарывали по пояс в муравейник, подвергали бичеванию, жестоко искалывали все тело зубами акулы.

И все эти испытания он должен был вынести, не обнаруживая ни малейшим образом чувства боли, смеясь и шутя, как будто бы он был в самом веселом и спокойном настроении. Зато тот, кто проходил весь этот искус, избирался на всю жизнь вождем и удостаивался больших почестей. Черный властелин и его приближенные. Так возвышаются среди воинственных дикарей властные начальники. Удачным ведением войн они достигают все более высокого положения, пока не становятся настоящими повелителями над порабощенными племенами и над своими бывшими товарищами.

В честь такого повелителя слагают хвалебные песни, перед ним бросаются на землю, на него -- грозного и сильного -- не решаются поднять глаз. И когда такой властелин умирает, верят, что дух его -- столь же могущественный -- постоянно покровительствует его потомкам на земле, верят также, что самая сила и могущество вождя передаются его детям. И потому, в надежде на военные удачи, признают новым вождем сына усопшего. Власть начальника становится таким образом наследственной.

Дворец начальника в Новой Каледонии. А через несколько поколений родоначальник властвующей семьи рисуется уже в сказаниях и преданиях, рассказывающих о его подвигах, каким-то божественным, высшим существом. И на его потомка, на здравствующего властелина, начинают поэтому тоже смотреть, как на близкого и угодного божествам человека. Теперь все верят, что боги благоприятствуют начальнику и карают жестоко того, кто возбудит его неудовольствие и гнев.

А сам начальник выдает себя за всемогущего представителя божеств на земле -- за волшебника, который может и обеспечить стране благоденствие и наслать на нее всякие бедствия. Часто жрецы дикарей -- знахари и колдуны -- помогают начальнику морочить его подданных: Есть еще другие люди, которые укрепляют власть начальника: Начальник обладает исключительным правом вести торговлю.

Она обогащает его, и, благодаря ей, он делается еще более сильным. Прежде, когда вождь был только "первым среди равных", он существовал для того, чтобы служить всему племени.

Теперь, когда начальник приравнен к богам, его подданные существуют только для. Мазамбарцы в Африке говорят, например: Жизнь и имущество подданных принадлежат властелину и он может по своему желанию распорядиться ими.

Избранное (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

Вожди племени ниам-ниам, живущего в долине верхнего Нила, забавлялись тем, что бросали на шею кому-нибудь веревку и приказывали тут же своим служителям отрубить ему голову. Это делалось для того, чтобы показать, как мало значат для властелина его подданные, и чтобы держать их в постоянном страхе.

Правители, которые стараются постоянно напомнить окружающим, что они-- божественные существа, пользуются для этого повсюду всякими внешними отличиями. Они носят какой-нибудь особенный, запретный для всех других простых смертных, наряд, держат в руке начальнический жезл в виде палицы или махалки от мух, выступают в сопровождении копьеносцев, колдунов и вооруженных женщин, под звуки раковинных труб и оглушительный треск барабанов У гавайских правителей существовал особый придворный язык, отличающийся от народной речи, и мы уже упоминали о тех пышных и бессмысленных церемониях, которыми полна жизнь подобных повелителей дикарей.

Этим церемониям приписывается не меньшее значение, чем богослужебным обрядам, и тот, кто преступит их, наказывается не менее жестоко, чем святотатец. В Лоанго, в Африке, все в присутствии вождя должны были бросаться на землю и кататься в пыли.

Поднимать глаза на него считалось величайшим преступлением. За нарушение этого правила однажды были умерщвлены несколько детей и в их числе одиннадцатилетний сын вождя Так жестоко поплатились иные дикие племена в Африке и Полинезии за свою страсть к войнам и набегам: Та же история повторялась не раз в жизни европейских народов.

Стоит здесь лишь вспомнить судьбу древних римлян. Эти законы одни для всех стран; потому-то народы, нисколько не похожие друг на друга ни верованиями, ни языком, ни внешним видом, подчас так близко напоминают один другой своими судьбами. Делу -- час, потехе -- время Танец айнов. Так думал Соломон Мудрый. И дикари рассуждают не. Ради заработка, ради того, чтобы накопить богатства, дикарь никогда не станет надрывать своих сил; ибо выше всего он ценит свой покой. Он часто готов даже терпеть голод и всякие лишения, лишь бы не напрягать своих сил в труде.

И, так равнодушно относясь к невзгодам настоящего, он совсем не тревожится мыслями о том, что ждет его впереди, и не заботится о завтрашнем дне. Еда сменяется сном, сон-- песнями и пляской, и так, веселясь и пируя, дикари проводят день за днем и уничтожают в короткое время громадные запасы пищи.

И никого из пирующих не омрачает мысль о голодной нужде, неминуемо следующей за такими расточительными пиршествами. Дикарь не научился еще разумной предусмотрительности и потому у него постоянно или "широкая масленица", или "великий пост". Человек, умеющий быть веселым. Вот что рассказывает про диких чукчей один русский писатель, побывавший на крайнем северо-востоке Сибири: Дикари и собаки отъедаются китовиной до самого. У всех лица и платья перепачканы жиром.

Запах ворвани слышен тогда далеко от стана. Едят целый день; наконец сон смыкает очи, переполненный желудок требует отдыха. Чукча засыпает, держа в зубах кусок китовины, которую медленно жует, а верная жена садится рядом и пальцем старается впихнуть мужу в рот жирный кусок. Так продолжается пир до тех пор, пока волны не уберут последних достатков добычи. Тогда опять начинается голод".

Любят дикари покутить и пожить на широкую ногу и в других странах. На иных островах Тихого океана жатва растущих там злаков служит всякий раз поводом к устройству пышных празднеств "пилю-пилю".

Целыми племенами ходят тогда туземцы по очереди друг к другу в гости, проводя дни и ночи под-ряд в пиршествах и весельи. А алеуты на дальнем северо-западе Америки с ноября по февраль то и дело устраивают шумные празднества, ради которых целые селения отправляются друг к другу в гости. Гостеприимные и "хлебосольные" хозяева ничего не жалеют для того, чтобы празднество вышло пышнее, и не описать, сколько поглощается пирующими в этот веселый сезон рыбьего жира и сырого мяса!

Сам беспечный и беззаботный, дикарь смотрит на алчных европейцев, как на каких-то безумцев. Он никак не может понять, зачем они надрывают в погоне за добычей свои силы, зачем они, ради приобретения имущества, столько мучат себя и.

Разве можно найти в этом удовольствие? Разве разумно добровольно принимать на себя столько всяких тягостей? Много раз дикари высказывали белым свои недоумения по этому поводу. Бот что говорил, например, один краснокожий охотник бледнолицему торговцу: Вечно терзает тебя дума о том, чтобы сберечь свое богатство и прибавить к нему еще новое. Ты постоянно опасаешься, чтобы кто-нибудь не обокрал тебя в твоей стране или на море, или чтобы твои товары не погибли во время кораблекрушения.

И так ты стареешь преждевременно, твои волосы седеют, твой лоб покрывается морщинами, тысячи тревог и печалей роятся в твоем сердце и ты приближаешься быстрыми шагами к могиле. Зачем ты ищешь богатства на далекой чужой стороне? Почему не презираешь, подобно нам, богатства? Разве богатство сохраняет вас от смерти? Или вы можете взять его с собой в могилу? Но теперь он не хочет признавать справедливости упреков дикаря, на которого привык смотреть свысока. И вместо ответа он говорит дикарю: А дикарь по своей деятельности и по своему душевному складу и впрямь напоминает ребенка.

Грозные негрские властелины, забыв всю свою чванную спесь, с восторгом забавлялись гуттаперчевыми куклами, коробочками и другими детскими игрушками, которые привезли в их края европейские путешественники.

А один новозеландский вождь, с пышными церемониями посетивший европейцев на их корабле, проливал там, словно ребенок, горькие слезы, когда его новая одежда была запылена мукой Как наши дети, дикарь живет минутой и не умеет обдумывать своих поступков и сдерживать.

Что ему вздумается, то он сейчас и сделает: И оттого, что у дикаря нет выдержки, он -- плохой работник. Однообразный, продолжительный труд совсем не по. Едва начав какую-нибудь работу, он уже бросает ее, чтобы приняться за другую, а не то просто, чтобы насладиться бездельничаньем и забавами. Вот что рассказывает, например, один старинный путешественник про туземцев Антильских островов: Все остальное время они занимаются своим туалетом, игрой на флейте или предаются сладостному покою".

Впрочем, в оправдание дикаря мы должны здесь вспомнить, что всякий труд дается ему много тяжелее, чем европейцу. Он ведь лишен всех тех хитроумных приспособлений и машин, которые столь облегчают труд европейцу.

И ему приходится поэтому преодолевать всякую работу больше простым, грубым напряжением своих сил. Дальше читатель познакомится поближе с рабочим инвентарем дикаря [В IX очерке -- "Голь на выдумки хитра"]. Тогда он поймет, почему индейцу нужно несколько лет только для того, чтобы выдолбить челн, так что иной раз дерево загнивает, прежде чем работа достигает конца. Значит, повседневный труд тяжел для дикаря не только потому, что он природный ленивец, но и потому, что он не имеет еще необходимой выдержки.

Кому приходится работать чуть не с голыми руками, для того всякий труд является и впрямь маятой и несносной тягостью. Ненавидя тяжелый труд, дикарь тем выше ценит благостный покой. Однако и он знает свою любимую деятельность, которой предается с настоящей страстью, не зная здесь устали. Когда дикого австралийца мучит голод, ему лень подняться и отправиться в поиски за добычей. Он терпит до последней возможности, стягивая потуже свой пояс, чтобы укротить свой тощий желудок.

Но когда такому ленивцу понадобится красная охра для окраски своего тела и волос, он не будет долго мешкать. Если эту краску нельзя достать вблизи, он не остановится и перед далеким трудным путешествием, длящимся иной раз несколько недель. Этот дикарь не станет также тратить много труда на то, чтобы защитить свое голое тело от зноя, непогоды и стужи, и ходит почти совсем нагим. Но тем старательнее он обвивает свои руки и ноги браслетами из волокон растений и надевает на него ожерелья из кусочков тростника или соломы, а не то еще из зубов кенгуру.

Не одни дикари Австралии поступают таким образом: Далеко-далеко от нас, на холодном юге, есть неприветливая страна, прозванная европейцами Огненной Землей.

Тамошние жители -- убогие и нищие люди. Против всех невзгод сурового климата они не имеют иной защиты, кроме ветхого шалаша из нескольких веток, кое-как прикрытых травой, да узкой шкуры, привязанной у шеи: Глядя на них не верится, что это такие же существа, как мы, и обитатели одного с нами мира".

Эффект не заставил себя ждать. Крышидворики опустели, улочки заполнил суматошный поток ботвы. Малышей несли в забавных, подвешенных на грудь рюкзачках; стариков вели под руки. Как знал Марк из вводной, в туземцах еще жила память о недавней разрушительной войне. Бомбежки, оккупация, штурм при освобождении… А где память, там и привычка реагировать на тревогу, не размышляя. Марк дал бойцам время выждать, наблюдая за исходом местных, и наконец отдал приказ наступать.

Зашевелившись, бойцы двинулись. Остались позади развалины забора, вытоптанный огород, груда кирпичей, когдато бывших стеной… Декурия втянулась в лабиринты окраины: Следом плыли антигравплатформы, следуя программе, заложенной в автопилоты. Все шло по плану. Разве что В3 излишне торопился, норовя оторваться от группы, а В11 то и дело отставал, проявляя дурацкое любопытство.

Одернуть бы их через корсетсо злостью подумал Марк. К счастью для Марка, сейчас ему приходилось довольствоваться обычными голосовыми командами и целеуказателями. Иначе молодой курсант мог бы и пустить корсет в ход раньше времени, угодив под тяжелую руку начальства. Наскоро сверился с картой, вызвав ее поверх панорамы в командной сфере.

Декурия отстает от графика на полторы минуты. Наконец удалось ответить первым. Но отставание, пусть и небольшое, раздражало. Третий, что у вас? Декурия идет по графику. Переключив канал, Марк от души оттянулся на бойцах. Получив новый приказ, В3 радостно урвал вперед, и группе пришлось его догонять.

Все припустили рысцой, и даже В11 бросил шастать по закоулкам. График восстановлен, происшествий. Секундой позже началась стрельба. Разрешите открыть огонь на поражение?

Марк дал приближение с камеры, оценивая обстановку. Туземцы засели на перекрестке, прячась за углами домов; еще двое залегли на крышах первого яруса. Почему на них не подействовал инфразвук?

Но Помпилии нужны рабы, а не трупы. Из этих вольных стрелков, раз они готовы сражаться за свою свободу, выйдут качественные энергоемкие рабы. К вам идет подкрепление. Огонь вести в параличрежиме. Мерцая, зеленые паутинки протянулись от второй группы к месту боя. Первая группа тем временем укрылась в темной арке, ведущей в утробу жилого конгломерата.

Марк вгляделся в контрольку раненого: Трое ополченцев без движения лежали на брусчатке. Парализованных сочли убитыми, и уцелевшие туземцы стреляли с удвоенной яростью, горя желанием отомстить за товарищей. Улочка тряслась от грохота; из стен, затрудняя обзор, градом летела каменная крошка. Марковы бойцы огрызались трескучими разрядами, стараясь не высовываться. Плотность огня впечатляла, схлопотать пулю никому не хотелось.

Марк переключился на другую камеру, следя за подкреплением. Краем глаза он заметил движение в сквере, в двух кварталах от места боя, и, не раздумывая, дал приближение. К перекрестку, где звучали выстрелы, спешил толстый мужчина в грязнобелых развевающихся одеждах.

К удивлению Марка, оружия у бегуна не. Позади, на расстоянии ста метров, его сопровождали двое с кургузыми автоматами. На втором курсе Марку показывали документальный фильм. Похожий толстяк, тоже безоружный, в черной, подпоясанной веревкой рясе и с повязкой на лбу, расписанной варварскими символами, бежал босиком к пятерке либурнариев. Клочковатая, крашенная хной борода.

Пятки смешно шлепают по раскаленному булыжнику. Либурнарии так и решили. Стояли, зубоскалили, указывая на психа пальцами.

Толстяк был уже рядом, когда декурион чтото заподозрил. На вспышке фильм оборвался. Из либурнариев выжил один: И с вызовом покосился на Марка: Он знал, что такое настоящий цирк. Приближается смертник со взрывчаткой. Пыхтя и кашляя, толстяк вылетел на перекресток в тот момент, когда вторая группа, подобравшись с фланга, изготовилась для стрельбы. Под прикрытием ополченцев смертник имел все шансы добежать до первой группы. В толстяка ударил таранневидимка, швырнул в сторону, в боковую улицу.

На месте смертника вспух багроворыжий клубок взрыва.